«Он шёл рядом, но чуть впереди…». Олег Семенович Газман

Олег Газман – выдающийся отечественный деятель эпохи педагогики сотрудничества.

Драматический парадокс советской педагогики состоял, на мой взгляд в том, что в самые антидетские времена появлялись гениальные педагогики. Начиная с кровавой гражданской войны, лишившей родителей и дома более 7 миллионов детей, ставших сиротами и – по этой причине – преступниками. Сколько было сирот – точно неизвестно, может быть 4, а может быть 9 миллионов, но вот признание Надежды Крупской, сделанное на Втором Всероссийском съезде заведующих губернскими отделами социального воспитания, по материалам сводок ВЦИК и Наркомпроса, и опубликованное в статье в 1924 года: «По последним данным, число беспризорных детей в стране доходит до 7 миллионов. Это – армия, которая физически и морально искалечена войной и голодом». При этом ни слова о том, в чем причины такого гигантского сиротства.

Войны, голод, особенно 1921–1923 гг., разруха, тотальное беззаконие, «революционная целесообразность» как норма права – следствием этого, так и не стала свободная и счастливая жизнь трудящихся, зато появилась огромная армия детей, искалеченная физически и морально.

И в это же время проявились великие педагоги, создатели выдающейся гуманистической советской педагогики. Само по себе это сочетание «гуманистическая советская педагогика» для меня все равно что «тюремное человеколюбие». Следуя формальной логике, нельзя даже подумать о том, что в государстве, построенном на диктатуре пролетариата, основанном на принципе классовой борьбы, на механизме социального (социалистического), а позже – коммунистического воспитания, всеобщей уравниловки, муштры и показухи, может возникнуть гуманистическая педагогика. Но законы социальной культурной эволюции отличаются от формальной логики или методологического схематизма. И в эпоху диктатуры рождаются великие книги и музыка, научные открытия и великие педагогики.

Станислав Шацкий, открыватель «педагогики среды». Он первым заявил, что воспитывает не школа, а среда обитания ребенка (улица, семья, быт). И боролся с беспризорностью не приютами, а организацией досуга и клубов по интересам. Тезис Шацкого: изучай и меняй окружение ребенка, а не только его самого.

Павел Блонский, теоретик трудовой школы и педологии, снял с ребенка вину за беспризорность, показал, что это результат не «злой воли» ребенка, а социально-экономической деформации его психики. Автор модели «школы как сообщества», где дети учатся через труд, но без муштры, развивая мышление.

Антон Макаренко, самый, на мой взгляд, неизвестный, особенно в отечественной т.н. «истории педагогики», подвижник и спасатель беспризорников, который посвятил свой талант обучению «малолетних правонарушителей» (или «дефективных», как их называли «чиновники-олимпийцы») и выживанию в агрессивной среде террора и беззакония. Великое открытие Макаренко: подросток меняется, только если он вовлечен в высокотехнологические производственные отношения. Рискну предположить, что сегодня таким производством для Макаренко был бы искусственный интеллект. Настоящий коллектив рождается в сотрудничестве, природа которого определяется высокотехнологическим производством.

Виктор Сорока-Росинский, Достоевский в педагогике, автор модели «академического воспитания» для беспризорников, считал, что книга, театр и интеллектуальные занятия – такой же труд!

И другие выдающиеся деятели педагогики, которые не были контрреволюционерами, не сражались с оружием в руках, но спасали детей в самую, повторюсь, антидетскую эпоху.

Газман – продолжатель этой традиции, он посвятил свой талант поддержке личности ребенка, раскрытию детских талантов в коллективной творческой деятельности, его главным ориентиром было коммунарство, коллективная творческая деятельность, модель Игоря Иванова и Фаины Шапиро, а его любимым детищем – лагерь «Орленок».

…«Педагогика сотрудничества» была описана в 1986 году, но мы помним не только ее героев, но и предтеч.

Александр Адамский

Он не вмещается в привычные определения – «учёный», «педагог», «организатор», «реформатор». Всё это верно, но всё равно слишком мало. Для многих из нас Газман был человеком, рядом с которым сама педагогика переставала быть профессией «по инструкции» и снова становилась живым человеческим делом.

Ребята из газмановского летнего пионерского лагеря «Маяк» вспоминали, как однажды во время Дня Театра, решили отдельные мини-спектакли, поставленные отрядами в различных стилях (от кабуки до дель арте), объединить в целостное грандиозное гала-представление со сквозными героями – персонажами метерлинковской «Синей птицы». И в финале, выходя из клуба, под произносимый шепотом речитатив: «Мы длинной вереницей пойдем за Синей птицей...» кто-то из старших спонтанно ухватил за руку сидящего у сцены малыша, тот – своего соседа, тот – своего, и вот мы все вместе, цепочкой, высыпали на улицу под звездное небо…

Газман никогда не был человеком готовых ответов. Он не «вещал истину». Он мучительно, честно искал её вместе с людьми. В нём совершенно не было педагогического высокомерия. Напротив – рядом с ним возникало редкое ощущение со-мыслия. Он умел разговаривать так, что человек начинал думать сам. Иногда одного его вопроса хватало, чтобы привычная педагогическая схема вдруг рассыпалась и открылась живая, сложная человеческая реальность.

Олег Семенович принадлежал к редкому типу людей, которые внутренне не соглашались жить формально. Именно поэтому его судьба оказалась такой непростой.

Газман был одним из тех редких педагогов, кто видел в ребёнке не «объект воспитания», а человека, живущего здесь и сейчас. Не «будущее страны», не материал для формирования, а личность – со страхами, сомнениями, достоинством, правом на ошибку и правом быть услышанным. Для советской педагогики его времени это было почти вызовом. И как все дети на свете, он любил играть.

Цирк стал символом лагеря «Маяк» – настоящим событием. И не случайно. В представлении участвовали почти все – из трёхсот ребят двести восемьдесят выходили на арену в самых разных ролях: кто-то работал униформистом, кто-то изображал клоуна или дрессированную обезьянку, кто-то отвечал за свет. Были акробаты и воздушные гимнасты. А в антракте выносили мороженое – 280 вафельных стаканчиков с палочками. Это было не просто зрелище – коллективное творческое дело.

Не случайно дети тянулись к Олегу Семеновичу с какой-то удивительной естественностью. Те, кто видел Газмана в «Орлёнке» или позднее в «Маяке», вспоминают не только яркие дела, игры или необыкновенную атмосферу свободы. Главное было в другом: рядом с ним дети чувствовали себя настоящими.

Наверное, именно поэтому спустя пятнадцать лет после его вынужденного ухода из «Орлёнка» новые поколения вожатых продолжали шёпотом говорить: «Так делал Газман». Они даже не видели его лично, но живая традиция продолжала существовать.

Олег Семёнович удивительно тонко понимал: невозможно требовать от взрослых душевной отдачи, если они сами находятся в состоянии постоянного эмоционального истощения. Поэтому атмосфера творчества создавалась не только для детей, но и для педагогов, вожатых, сотрудников лагеря. Днём человек мог работать на кухне или выполнять тяжёлую хозяйственную работу, а вечером – петь собственные песни, рисовать, обсуждать книги, спорить о жизни.

«Олег Семенович обладал важным для педагога свойством: он словно склеивал детские души, соединял их тем, что давал им то непременное, общее для всех человечное, без чего люди – не люди». (С. Соловейчик)

Газман видел вперёд. Он говорил очень простую и страшную вещь: школа постепенно перестаёт видеть ребёнка как человека, потому что взрослым некогда его видеть.

Он понимал: невозможно серьёзно заниматься воспитанием, если воспитание существует «между уроками», в остаточном времени и остаточных силах учителя. Так в начале 1990-х родилась идея освобождённого классного руководителя. Не администратора. Не организатора отчётных мероприятий. Не контролёра дисциплины. А взрослого, профессионально занимающегося жизнью ребёнка в школе. Он словно возвращал школе утраченную способность видеть ребёнка целостно.

Олег Семенович любил слово «забота». Но в его понимании забота не имела ничего общего с опекой или контролем. Это была профессиональная, ответственная человеческая позиция взрослого рядом с ребёнком. Именно тогда начинает формироваться одно из ключевых понятий его педагогики – педагогическая поддержка. Газман говорил о необходимости педагогической страховки – особого пространства безопасности, внутри которого ребёнок может расти, не боясь окончательного осуждения или унижения. Для него это было не красивой гуманистической декларацией, а практической задачей школы.

Газман шёл с людьми «рядом, но чуть впереди». Эта удивительная формула точно передаёт его способ существования в профессии. Он не тащил за собой и не навязывал готовых решений. Он словно создавал пространство, в котором человек сам начинает внутренне двигаться. В Олеге Семеновиче соединялись романтик и аналитик, организатор и философ, человек огромной эмоциональной силы и одновременно очень тонкой рефлексии. Он умел быть принципиальным без жестокости, свободным – без высокомерия, смелым – без агрессии.

Так иногда происходит с настоящими людьми эпохи. Сначала они кажутся неудобными. Потом – спорными. Потом – слишком смелыми. А спустя годы оказывается, что Олег Семёнович Газман принадлежал именно к таким людям. Он не был вождём. Не был человеком громких деклараций. Он просто очень честно пытался сделать школу местом человеческой жизни. Не идеальной. Не бесконфликтной. Но живой.

Нина Михайлова