Педагогика сотрудничества – живая вода для советской школы, рожденная в классе, а не в кабинете или лаборатории.
Среди новаторов, собравшихся в Переделкино в начале октября 1986 года и подписавших манифест, титулованным ученым был один лишь Шалва Амонашвили, к тому времени доктор психологии, член-корреспондент Академии педагогических наук. У некоторых участников переделкинской встречи были кандидатские степени, но главным своим делом все они считали учительствование, а не академическую науку.
Вообще отношения живой педагогики и советской академической педагогики были напряженными всегда и остаются такими до сих пор.
Откровенная война бушевала между Антоном Макаренко и «олимпийцами», как Макаренко называл научную элиту Наркомпроса, не признававшую его систему воспитания, рожденную в колониях для беспризорников в борьбе с реальными трудностями, а не в условиях лабораторного эксперимента. Макаренко считал, что его колония стоит выше «педагогического Олимпа, заселенного нашими псевдоучеными и чиновниками», а жителей этого Олимпа он, не выбирая выражений, называл «гробокопателями».
Он говорил: «Я не боюсь прослыть врагом науки, но я боюсь сделаться врагом жизни. А наши олимпийцы именно этого и добиваются, превращая педагогику в собрание мертвых догм».
Собрание мертвых догм – как точно и образно!
Меня всегда удивляло, что выдающиеся педагоги – мои сверстники и соратники, герои педагогики сотрудничества, никогда не были признаны ни Академией образования, нынешней версией «собрания мертвых норм», ни вузовской наукой: не стали ни
академиками, ни профессорами педвузов, за редким исключением. В последние годы, в связи с работой над фильмом «Выготский», мне пришлось часто общаться с актерами и режиссерами, и я неожиданно обнаружил, что в театральных вузах выдающиеся деятели театра и кино являются профессорами, и никому в голову не приходит заставлять их писать дурацкие диссертации или предъявлять список опубликованных в научных журналах статей. Они доказывают свое профессорство на сцене, а не в журнале или на конференции по театроведению.
Я помню, как в начале 90-х АПН преобразовывалась в РАО, тогда в число академиков-организаторов вошел Миша Щетинин, а Симона Львовича Соловейчика избирали на общем собрании олимпийцев. И ученые мужи восстали! «Покажите научные труды Соловейчика!», «Какое открытие он сделал в педагогике?». Ни «Учения с увлечением», ни «Педагогики для всех», ни «Педагогики сотрудничества», ни сотен статей о воспитании не хватило, чтобы причислить Симона Соловейчика к лику олимпийцев образовательной науки.
Герой сегодняшнего очерка в нашей рубрике «Педагогика сотрудничества» – выдающийся воспитатель, гений общения с детьми, основатель педагогики поддержки, друг Соловейчика, лидер лагеря «Орленок» Олег Газман. Над ним всю его нелегкую жизнь висело проклятие необходимости доказательства «научности» его идей, чтобы получить возможность развивать его педагогику.
…Академия педагогический наук СССР была создана Сталиным в 1943 г., а уже в следующем 1944 она признала Макаренко основоположником теории воспитания. Так они и живут своей олимпийской жизнью – перекрывая кислород живым идеям, нехотя, с опозданием признавая тех, кого свели в могилу своим гробокопательством.
Среди новаторов, собравшихся в Переделкино в начале октября 1986 года и подписавших манифест, титулованным ученым был один лишь Шалва Амонашвили, к тому времени доктор психологии, член-корреспондент Академии педагогических наук. У некоторых участников переделкинской встречи были кандидатские степени, но главным своим делом все они считали учительствование, а не академическую науку.
Вообще отношения живой педагогики и советской академической педагогики были напряженными всегда и остаются такими до сих пор.
Откровенная война бушевала между Антоном Макаренко и «олимпийцами», как Макаренко называл научную элиту Наркомпроса, не признававшую его систему воспитания, рожденную в колониях для беспризорников в борьбе с реальными трудностями, а не в условиях лабораторного эксперимента. Макаренко считал, что его колония стоит выше «педагогического Олимпа, заселенного нашими псевдоучеными и чиновниками», а жителей этого Олимпа он, не выбирая выражений, называл «гробокопателями».
Он говорил: «Я не боюсь прослыть врагом науки, но я боюсь сделаться врагом жизни. А наши олимпийцы именно этого и добиваются, превращая педагогику в собрание мертвых догм».
Собрание мертвых догм – как точно и образно!
Меня всегда удивляло, что выдающиеся педагоги – мои сверстники и соратники, герои педагогики сотрудничества, никогда не были признаны ни Академией образования, нынешней версией «собрания мертвых норм», ни вузовской наукой: не стали ни
академиками, ни профессорами педвузов, за редким исключением. В последние годы, в связи с работой над фильмом «Выготский», мне пришлось часто общаться с актерами и режиссерами, и я неожиданно обнаружил, что в театральных вузах выдающиеся деятели театра и кино являются профессорами, и никому в голову не приходит заставлять их писать дурацкие диссертации или предъявлять список опубликованных в научных журналах статей. Они доказывают свое профессорство на сцене, а не в журнале или на конференции по театроведению.
Я помню, как в начале 90-х АПН преобразовывалась в РАО, тогда в число академиков-организаторов вошел Миша Щетинин, а Симона Львовича Соловейчика избирали на общем собрании олимпийцев. И ученые мужи восстали! «Покажите научные труды Соловейчика!», «Какое открытие он сделал в педагогике?». Ни «Учения с увлечением», ни «Педагогики для всех», ни «Педагогики сотрудничества», ни сотен статей о воспитании не хватило, чтобы причислить Симона Соловейчика к лику олимпийцев образовательной науки.
Герой сегодняшнего очерка в нашей рубрике «Педагогика сотрудничества» – выдающийся воспитатель, гений общения с детьми, основатель педагогики поддержки, друг Соловейчика, лидер лагеря «Орленок» Олег Газман. Над ним всю его нелегкую жизнь висело проклятие необходимости доказательства «научности» его идей, чтобы получить возможность развивать его педагогику.
…Академия педагогический наук СССР была создана Сталиным в 1943 г., а уже в следующем 1944 она признала Макаренко основоположником теории воспитания. Так они и живут своей олимпийской жизнью – перекрывая кислород живым идеям, нехотя, с опозданием признавая тех, кого свели в могилу своим гробокопательством.
Александр Адамский
«Обучение ребят коллективному анализу – дело долгое и трудное, оно требует большого мастерства от педагога, но именно так возникает и укрепляется атмосфера сотрудничества детей и взрослых, ученики чувствуют себя хозяевами в пионерской и комсомольской организациях, приучаются следить за ходом общей работы, болеть за общее дело; быстро развиваются их общественные навыки».
Из Манифеста «Педагогика сотрудничества»
Летом 1964 года Олег Газман был одним из лидеров Всесоюзного пионерского лагеря «Орлёнок». Ему было 28 лет и его назначили начальником дружины «Солнечная», где тогда проводились первые комсомольские смены. Он всегда сам вел общие сборы: 500 орлят с открытым микрофоном, задолго до того, как это вообще можно было себе представить – открытый разговор, да еще с детьми! Он заражал всех своей харизмой!
А поздним вечером к нему в квартиру стекались пообщаться и попеть песни вожатые. Сидят человек 10 на кухне, едят всё, что нашли, и поют. Олег просовывает голову в дверь и смущенно так: «Ешьте, ешьте»…
А поздним вечером к нему в квартиру стекались пообщаться и попеть песни вожатые. Сидят человек 10 на кухне, едят всё, что нашли, и поют. Олег просовывает голову в дверь и смущенно так: «Ешьте, ешьте»…
Он умел возвращать всех от формального к человеческому, у него была «педагогика чувств», правильных взаимоотношений, исходящих из самой жизни, практических дел, «огоньков», песен и самого стиля взаимоотношений детей и взрослых. Даже о героях, о людях больших и великих была установка рассказывать с человеческой точки зрения.
…«Орленок» строился как комсомольская здравница, и вдруг из-за Газмана и его сподвижников стал местом коллективного творчества. И тут выяснилось, что сама задача воспитания у орлят собственных взглядов на жизнь – это крамола для ЦК ВЛКСМ. Для Олега Газмана, заместителя начальника Управления «Орленка» по воспитательной работе, дело закончилось увольнением.
Три года Олег мыкался на разных должностях и, наконец, в 1969 году, ему дали поступить в аспирантуру одного из институтов Академии педагогических наук. Жить в Москве ему было негде, мы с женой пригласили Газмана перебраться к нам, и мы вместе прожили веселый год в нашей коммунарской (не путать с коммунальной) квартире.
Жены работали в одной школе, старшие дети ходили в один класс, а младшие – в одну детсадовскую группу. Во влиятельных на тот момент педагогических кругах бытовало мнение, что Газман – талантливый педагог-практик, но для педагогической науки – «слабоват, теорией не владеет».
Это его задело не на шутку, он погрузился в чтение фундаментальных трудов по педагогике, философии, психологии, засиживаясь в библиотеке почти до ночи. Это походило на страстное увлечение. Он заново перечитал и переоткрыл для себя «Педагогическую поэму» Макаренко. Помню рано утром вхожу на кухню и застаю Олега, который дочитывает Макаренко и говорит мне с восхищением: «Вот здорово! Не мог оторваться». На наших глазах он соединил в себе талант педагога и ученого, через глубокое понимание детского коллективного творчества как основы жизни ребенка. Наверное, именно поэтому ему стали так близки идеи Фрунзенской Коммуны, где один из главных принципов был «Все дела творчески, иначе зачем». Творчество буквально пронизывало всю его жизнь, даже в быту. Помню, пошли мы с ним покупать ранние арбузы, и, отстояв очередь, Олег «пошутил» с продавщицей: «Дайте нам, пожалуйста, самый белый!». Приходим домой – арбуз белее белого…
Это его задело не на шутку, он погрузился в чтение фундаментальных трудов по педагогике, философии, психологии, засиживаясь в библиотеке почти до ночи. Это походило на страстное увлечение. Он заново перечитал и переоткрыл для себя «Педагогическую поэму» Макаренко. Помню рано утром вхожу на кухню и застаю Олега, который дочитывает Макаренко и говорит мне с восхищением: «Вот здорово! Не мог оторваться». На наших глазах он соединил в себе талант педагога и ученого, через глубокое понимание детского коллективного творчества как основы жизни ребенка. Наверное, именно поэтому ему стали так близки идеи Фрунзенской Коммуны, где один из главных принципов был «Все дела творчески, иначе зачем». Творчество буквально пронизывало всю его жизнь, даже в быту. Помню, пошли мы с ним покупать ранние арбузы, и, отстояв очередь, Олег «пошутил» с продавщицей: «Дайте нам, пожалуйста, самый белый!». Приходим домой – арбуз белее белого…
В 1973 году Олег Газман стал начальником пионерского лагеря «Маяк» при Академии педнаук. Это было унылое учреждение со всеми гадостями – скучная пионерщина, пьянки вожатых и прочие пошлости. Олегу вместе с командой пришлось несколько лет буквально по капле выдавливать оттуда всё это, но перелом долго не наступал. Дело в том, что самое главное в коммунарской методике не само по себе творчество, не сменность командиров, не позиция старших по отношению к ребятам (это все важно, но не главное), а именно Сбор как модель образа жизни, к которому надо стремиться. И эта модель потом остается на всю жизнь. Но в «Маяке» все наши успехи достигались через жуткое сопротивление. В отношениях с детьми были постоянные конфликты из-за беспорядка в корпусах, нежелания заниматься самообслуживанием, вовремя ложиться спать и подобных мелочей. Ведь Сбор требует напряженного ритма жизни. А какой может быть ритм, когда постели не застелены!
И Газман придумал… Дачу. Он отменил педагогическую упертость. Он сказал нам: «Ребята приезжают в лагерь после долгой учебы. Они хотят отдохнуть и расслабиться. А мы вместо этого требуем вести себя, как в школе: всё по расписанию. Что, если не вступать в конфликт, а сделать всем вместе хорошую дачную жизнь, и только потом переходить к Сбору?».
Это было так просто, логично и естественно, что дети даже не заметили куда исчезла скука и зубодробительные разборки. Газман соединил «Дачу» и «Сбор», отдыхая дети готовились к сбору: придумывали, сочиняли, репетировали, сами подчиняли распорядок дня своему Делу. И вдруг обнаружили, что для решения сложной творческой задачи им нужны… взрослые, не как надзиратели, а как более опытные товарищи. Я думаю, что идея сотрудничества появилась у Симона Соловейчика именно в «Маяке».
И дело пошло! Наверное, потому, что и мы, взрослые, увлеклись подготовкой к Сбору не меньше, чем воспитанники.
И дело пошло! Наверное, потому, что и мы, взрослые, увлеклись подготовкой к Сбору не меньше, чем воспитанники.
Было правило: «Педагог должен получать наслаждение от общения с детьми». И это правило Олег всегда применял к себе.
Дети знали его не как Начальника, а именно как старшего друга и вожатого в лучшем смысле этих слов. Начали претворять эту идею мы в первую смену 1979 года. Сохранились стенографические записи этого обсуждения, которые вела тогдашняя старшая вожатая лагеря Наташа Харитонова. Вот что сказал об этом С.Л. Соловейчик: «Дача есть в любом пионерском лагере: везде сплошная дача. Но если мы обсуждаем педагогические проблемы Дачи – это уже открытие, важное для нашей педагогики. Дача должна быть на уровне Сбора. Идеально – их постоянное совмещение, ежедневное, ежечасное. Это соединение во времени и должно быть истинным отдыхом».
Известно, что настоящая педагогика хорошо работают в больших коллективах, неплохо в небольших и почти совсем не действуют в малых группах и индивидуально. А ведь именно последнее самое важное. Олег Газман во всех своих действиях имел в виду прежде всего именно личность каждого ребенка. Не коллектива вообще, а интерес, мотив, потребность каждого.
Вроде бы это им особенно и не пропагандировалось, но получалось именно так. Соловейчик и Газман были очень похожи в этом: они не отделяли себя от детей. Но так не принято у «серьезных» педагогов, для которых работа с детьми – это как раз соблюдение дистанции, демонстрирование образца, требование дисциплины и ответственности. Всё это звучит правильно, но в жизни получается всё наоборот, к сожалению.
В 1989-м, когда мы в последний раз поработали одну смену в «Орленке», там собрали со всего Союза 250 детей и 250 их педагогов.
Известно, что настоящая педагогика хорошо работают в больших коллективах, неплохо в небольших и почти совсем не действуют в малых группах и индивидуально. А ведь именно последнее самое важное. Олег Газман во всех своих действиях имел в виду прежде всего именно личность каждого ребенка. Не коллектива вообще, а интерес, мотив, потребность каждого.
Вроде бы это им особенно и не пропагандировалось, но получалось именно так. Соловейчик и Газман были очень похожи в этом: они не отделяли себя от детей. Но так не принято у «серьезных» педагогов, для которых работа с детьми – это как раз соблюдение дистанции, демонстрирование образца, требование дисциплины и ответственности. Всё это звучит правильно, но в жизни получается всё наоборот, к сожалению.
В 1989-м, когда мы в последний раз поработали одну смену в «Орленке», там собрали со всего Союза 250 детей и 250 их педагогов.
Как же органично и даже весело было Олегу с детьми, как хорошо они понимали друг друга! И насколько трудно было ему с «агрессивно-консервативным» большинством взрослых. Но зато из этой гремучей смеси в самом очищенном и отшлифованном виде вышла самая замечательная его педагогическая идея – теория педагогической поддержки.
Так и провел он всю свою жизнь в борьбе. Остался ли победителем? Думаю, да. Его педагогические идеи живы. А главное, по всей стране живет множество хороших и давно уже взрослых людей, для которых Олег Газман был радостным олицетворением их детства и юности.
…На поминках Олега Симон Львович Соловейчик сказал, что он единственный человек, который был так же поглощен проблемами педагогики, как и сам Сима.
…На поминках Олега Симон Львович Соловейчик сказал, что он единственный человек, который был так же поглощен проблемами педагогики, как и сам Сима.
Андрей Лекманов