Инновационная образовательная сеть
АНО "Институт проблем образовательной политики "Эврика"

«Учитель может сделать революцию за 40 минут». Рустам Курбатов о современной школе

05 Декабря 2017 12:10

25 лет назад Рустам Курбатов, историк по образованию, проработавший в школе семь лет, создал одну из первых частных школ в России. Поклонник гуманистической педагогики Френе, блогер и экспериментатор, автор книг «Школа в стиле экшн», «Самый ненужный предмет», «Школа, где дети могут ходить на уроках» и «Попытка другой школы» своим опытом доказывает, что «не бывает ленивых учеников – бывают скучные школы». За это время Лицей «Ковчег XXI» выпустил не одно поколение учеников. Его выпускники отличаются от выпускников других школ – они умеют мыслить самостоятельно и действительно знают, кем хотят стать. Мы поговорили с Рустамом о том, какой должна быть современная школа.

– Недавно на «Эхо Москвы» вы говорили, что современной школе ни обновления, ни реформы, ни эволюция не помогут, нужно очень принципиальное изменение.– Конечно, нужна другая школа. Но и в Беларуси ее тоже не будет, это понятно. Тем не менее надо готовить какую-то почву для изменений. Всегда есть надежда. Поэтому мы и делаем те вещи, которые мы делаем. Вот, к примеру, у нашего лицея есть 4 официальные школы-партнера. Кроме этого, я веду блог, вебинары, рассказываю обо всем, но это школам абсолютно не нужно. Хотя то, о чем я говорю, применимо для государственных школ.

А почему это школам не нужно?

– Школам не нужно, потому что в России, как и в Беларуси, от учителей этого не требуют. С учителя требуют документацию и показатели. А хорошая школа, где детям будет интересно и где они будут головой думать, – такая задача перед учителем не стоит. Но людей-то готовить можно, просто рассказывать об опыте, я бы сказал, свободной школы.

– Вы писали в одной из своих книг, что, когда объясняли учителям, что основная задача школы – учить думать, они порой реагировали так: «Дайте нам их хотя бы просто научить».

– Это, конечно, сарказм. Консерваторы есть везде. К счастью, в Лицее таких почти нет. Понимаете, школа всегда была заточена на прочные знания. Но прочные знания всегда закрыты, без вопросов, когда от зубов отскакивает. И вся система выстроена на этом, для учителей это главная ценность. У нас такого в школе нет, но когда обычному учителю говоришь: «Надо еще научить думать», – а он: «А откуда время-то, нам бы еще просто научить наших троечников; не забывайте, у нас же там экзамен, нам вот это надо успеть!», это проблема.

– И что вы с ней делаете?

– А что здесь можно делать? Ведь ясно, и в России, и в Беларуси школа дико средневековая. Она как институт вообще умрет, она не нужна такая. В эпоху гаджетов и компьютеров ребенок получает информацию не из школы, это иллюзия, что он здесь чему-то учится. Есть1000 вариантов, где получить эту информацию, прочные знания. А задача школы – ставить под вопрос все эти знания, учить самостоятельности, критичности. Этому гаджеты не научат. И это новые место и роль школы.

– Много в последнее время говорят о развитии предпринимательского мышления. В Штатах, к примеру, с 1 класса этому учат – проекты дети делают: бизнес-планы составляют, инвестиции привлекают, прибыль считают…

– Ну не знаю, может быть. Не спорю с этим. В этом плане я более консервативен. Я считаю, что школа должна фундаментальным вещам учить, которые и в такой практической области, как бизнес, к примеру, всегда будут применимы.

– То есть важна культура, а потом уже конкретные знания-навыки?

– А кто реально делает бизнес? Это или математики с физиками, или философы. Нужна некая фундаментальность, а газировку ты всегда сделаешь. Другое дело, что советская школа была отлучена от всего этого, и сейчас хочется чего-то конкретного. Но я, если честно, опасаюсь прагматичной школы, которая построена по англосаксонской модели. Школа должна формировать мировоззрение. Сейчас вопросы более серьезные перед человеком стоят. Я бы сказал, философия – главный предмет сейчас. А потом уже можно и бизнесом заниматься.

Но вопрос о применимости знаний. Если дети мыслят самостоятельно и критично, умеют принимать решения, самое время встречаться с действительностью. Знакомите их с реальными бизнесменами, культурологами, какими-то узкими специалистами?

– Да. Раз в неделю приезжают лекторы, музыканты, журналисты. Из последнего: про биткоины рассказывали, Византию, историю кирпича, астрономию. В этом смысле школа должна быть открыта миру.

«Уход человека из коллектива для меня был бы личной трагедией»

Текучесть кадров у вас большая?

– Только в декрет уходят. Я хочу иначе вопрос поставить: где найти учителей? Это действительно трудно. Потому что те люди, которые работают долго в школе, умеют работать с людьми, но они долго оставались в системе. А те, кто как бы горит, детей не видели, не знают и боятся их. Или дети их боятся, что еще хуже. Уход почти каждого из коллектива в 110 человек был бы для меня личной трагедией. Потому что это уникальные люди, которые создают лицо школы, стали уже частью всего этого. И если сейчас приходят новые, то уже не из школ. Из реальных профессий. Кто-то немножко наукой занимался, кто-то писатель, наш физик – действительно физик. А историю ведет девушка, которая сама когда-то училась в лицее «Ковчег».

Те люди, которые когда-то к вам пришли, тоже хотят развиваться дальше. Как происходит это развитие?

– В школе, которая работает в стабильном режиме, есть один педсовет в четверти. У нас раз в неделю собрание учителей. У меня собраний 5−6, потому что это разные группы. Важно, что все проговариваем и обсуждаем вместе. Мне французский опыт очень нравится, в частности педагогика Френе. Как они говорят, есть всего два вопроса на этих встречах: что идет и что не идет. Это нормальный, демократический способ жизни. Вот в системе: я прихожу на совещание директоров школ. Там же директора ничего не говорят, они все записывают, записывают. А потом они приходят к учителям и диктуют… Все то же самое. А если мы хотим другую школу, то она должна по-другому функционировать, а не просто принципы провозглашать. Должна быть какая-то другая информационная структура и культура. Задачи должны быть очень понятными. Не просто – мы хотим сделать что-то красивое, хорошее. А конкретно: мы хотим, чтобы каждый день ученик средней школы один час занимался самоподготовкой, сидел в компьютерном классе и занимался хорошими делами. Кстати, есть такая задача.

А откуда эта задача пришла?

– Оно же все крутится, вертится в воздухе. Нужны люди, которые чего-то хотят. Когда Билла Гейтса спросили: «Как вы мотивируете людей?», – он ответил: «Я их никак не мотивирую, я беру на работу мотивированных».

Вы много экспериментируете, ваши проекты уже включены в стандартную российскую программу школьного образования. Вы стали называть их Интересными Делами. Чем ваш подход к проектам отличается от общепринятого?

– Первое. Это очень короткая работа. Это не работа на полгода или на год. Я не верю в работу на год и в то, что детям это так долго может быть интересно. У нас это 8 уроков (обычно это одна тема) – не больше. То есть это работа, которая укладывается в две недели или в месяц.

Второе. Это работа не после уроков, а вместо уроков.

Третье. Это не работа по государственной программе. Это не проекты по выдумке учителя. По возможности, это все-таки те темы, которые более-менее интересны детям, которые возникают где-то на стыке детского и взрослого интереса.

Четвертое. В наших проектах основная работа – в командах. Та работа, которая наиболее органична для учеников. То есть класс весь работает над одним общим проектом или делится на несколько команд.

Пятое. Эти проекты абсолютно не похожи на уроки или занятия. Часто мы смотрим фильм, работаем в читальном зале или библиотеке или работаем с компьютерами.

Шестое. Каждый проект завершается тем, что мы выходим в какой-то класс, как правило, в младший, и рассказываем об этом. Даже это говорит о том, что наши проекты более органичны, более интересны для детей.

Какие проекты сейчас интересны детям?

– Мы уже пережили тот период, когда пытались прийти к детям и просто спросить: «Что вам интересно?». Я не говорю, что вся программа должна отталкиваться исключительно от детского интереса. Вся наша работа – это некое силовое поле, где с одной стороны есть ребенок, с другой стороны – взрослый. И задача взрослого – предугадать, парусом ветер поймать, что идет от ребенка, что ему интересно. И далее направить этот ветер. Вот последние темы, которые мы делали. Читали мы с ними «Утопию» Томаса Мора. Вот есть проблема: что такое свободное общество? что такое индивидуальная свобода? почему Томас Мор писал, что физический труд необходим для всех? То есть с одной стороны – это текст культуры, с другой – представление ребенка о каких-то определенных вещах и явлениях.

Или вот мы читали Франсуа Рабле в 7 классе, месяц назад, о школе. Какая должна быть школа? Возможно ли школе быть абсолютно свободной, где игра превращается в учебу незаметно? С одной стороны, мы опять видим текст культуры, 500 лет назад написанный. А с другой стороны, есть вот этот конкретный шкет, со своими глупыми идиотскими вопросами: «нет, так невозможно», «так учеба никуда не пойдет». И вот на стыке возникает эта искра.

– За столько лет работы вы видите, как дети меняются – их отношения, их вопросы, их интересы?

– Меняются, по-разному меняются. Сложный вопрос. Когда мы начинали, брали детей из строгих казарменных армейских государственных школ, они были хорошо вышколены, и наша задача была их раскрепощать. Сейчас очень разные дети. Сейчас и в государственных школах нет строгой дисциплины, все разболтано. С другой стороны, приходят и из негосударственных школ – вообще недисциплинированные. Поэтому иногда бывают дети… достаточно разболтанные. То есть сейчас у нас нет задачи как раскрепостить, порой уже и наоборот – мобилизовать.

А с гаджетами как обстоят дела? Они же сейчас совершенно в другом мире живут.

– Вот здесь задача школы как раз «выбить», стать круче, чем компьютер. По большому счету, весь этот уход в виртуальный мир – именно от пустоты школьности. От того, что в школе нет какого-то чувства реальности, что мы что-то делаем, что имеет смысл. Поэтому школа должна сильно меняться. Отсюда все наши попытки сделать школу более азартной.

Более интересной?

– Да. Например, те же проекты, о которых мы говорили. Вот закончились 8 уроков одной темы – раз, и фильм снимаем – по мотивам ли, или по написанному учениками собственному сценарию. У детей появляется адреналин, он должен быть в школе. Если школа скучная, нудная, однообразная, то выход будет в гаджетах. Мы стараемся, но я не говорю, что вышибаем полностью. Все равно гаджеты местами круче. Но наша задача – сделать школу круче. Отчасти это получается.

«Ребенок должен сам понимать, чего хочет»

Сейчас довольно остро стоит вопрос с профориентацией: нужны ли гимназии, с какого периода нужна профилизация и т.д. Как вы думаете, дети вообще могут сами понять, что им интересно и что у них хорошо получается? Нужно ли создавать специализации или важнее широкое образование?

– Идея специализации стала очень устойчивым трендом. Весь мир сошел с ума со специализацией. И учителя, и родители, и дети, и государство – все говорят о специализации. И это в общем-то понятно, потому что специализация – вроде как свобода. Это вроде как элемент выбора. А куда ж против свободы, какие тут аргументы? Для детей специализация – это возможность не делать какую-то нудную работу, то, что не сдаешь на госэкзамене, например. Для родителей – это некое вдохновение, когда они видят, что дети сами чем-то занимаются. Для учителей это тоже возможность некой сегрегации – отобрать тех, которые хотят, с ними же проще. Для государства здесь, в России, это была реформа, чтобы разнообразить школы. И вот появились гуманитарные классы, математические и так далее. Неизбежная сторона такой специализации – это класс для дураков. Второй момент – сама по себе специализация – это пустота, она ничего не значит, это большая видимость. Я приведу пример, как в некоторых странах Средней Азии до сих пор 16−18-летних юношей и девушек родители насильно выдают замуж/женят, не спрашивая их мнения. Вот здесь почти то же самое. Четырнадцатилетнего родитель не сильно спрашивает, он фактически определяет его судьбу, отдавая его в специализированный класс. То есть свобода выбора оказывается видимостью.

Так это выбор родителей.

– Это выбор родителей, потому что ребенок в 14−15 лет не может сильно… то есть он может, но не будет сильно спорить с родителями. Потому что выбор родителей прагматичен. Это не выбор в пользу добра и истины. Это выбор в пользу банка или юриспруденции. И здесь дети с этим не спорят. Это некая иллюзия свободы. Специализация хороша, но для специализации необходимы тысяча обсуждений, что мы делаем, какие смыслы в этом есть. То есть ребенок должен уметь думать – сам, понимать, чего хочет и зачем.

А у вас как-то это реализуется?

– У нас это реализуется мягким образом. У нас нет специализированных классов, но у нас есть система стратов или уровневых групп, которая существует 4 года. В начале были кровопролитные бои: дети дверью хлопали и кричали «дайте нам доучиться», «оставьте нас в покое», «кончайте экспериментировать». Сейчас считают, что это пункт № 1 по популярности, 100%-ный рейтинг. Мысль заключается в следующем: есть класс 30 человек, но его как бы и нет, потому что по пяти разным направлениям класс делится на разные уровни – левелы (с английского level – уровень. – Прим. TUT.BY). По математике делятся так, по русскому иначе, по английскому снова по-другому, и так далее – по истории, по физике, по химии…

– То есть ребенок не в целом закрепляется как середнячок или лучший в классе, а по каждому предмету он может быть на разных уровнях.

– Да. По каждому предмету он или в 1, или во 2 левеле. Идея очень популярная среди детей. И это действительно бодрит, снимает общее напряжение, что надо по всем предметам соответствовать. Кстати, идея очень простая для реализации в разных школах: это не особо усложняет расписание, не нужно создавать специализированные гуманитарные или математические классы. На мой взгляд, это не революционная вещь, ничего нового тут нет, но это оправданно. Это очень здорово работает.

«Надо просто дать им возможность говорить»

Если бы вы сейчас начинали все с начала, сделали бы что-то по-другому, что-то изменили бы?

– Да. Во-первых, я бы не пререкался со школьными консервативными людьми, я бы не вступал в дискуссию… Я бы просто их не брал на работу. Их переучить невозможно. Во-вторых, я считаю, что все-таки много лет ушло у нас на левый галс, когда все-таки думалось, что в школе дети могут делать, что они хотят в чистом виде. Я не знаю, можно ли мне было избежать этого. Потому что без этого, наверное, был бы путь обычный, дескать, вот, ребята, есть программы, давайте делать. С этим многолетним галсом тоже много дров наломали мы. Была попытка, что дети приходят в класс, где всегда много книг или есть компьютеры с разными программами, каждый выбирает себе тему для работы – а они сидят и в монополию играют, и так часами, а я сижу и жду. Это, конечно, была ошибка. Это была попытка реанимации детей, вроде как откачать от той школы, где все идет запрограммированно, жестко, без их интереса, но, наверное, это было неправильно. Я считаю, что очень много сил на это ушло.

О чем вы мечтали в детстве?

– Я не мечтал совершенно… Отличником в школе был, мог бы более респектабельной работой заниматься.

Тогда почему школа?

– Не знаю, потому что на историческом факультете заметил (это были 90-е годы), что в школе обманывают детей. И захотелось изменить школу. Школа – это место лишения свободы. Хотелось сделать другую школу. И я считаю, что отчасти удалось изменить школу.

Дайте совет, что можно сделать простому учителю в этом направлении?

– Есть некоторые вещи, которые можно делать при любой системе, после чего класс будет другим. Как сделать революцию за 40 минут? Начать с работы в группах. В классе 30 человек. К доске не вызывать, потому что это неприлично, с места не спрашивать, потому что это бестолково. Задавая любой вопрос, говорим: «Сперва обсудите с соседом». 3 минуты. Любой вопрос, кроме вопроса: «Где тут находится тряпка меловая?». Все, что хотите. Хотите сложный вопрос, хотите дату Куликовской битвы. Надо начинать с чего-то простого. Просто можно рассказать, прочитал – ответь на вопросы. Вот тебе весь текст, если даже не хочешь пересказывать, вот тебе вопросы к этому тексту. Пусть и по учебнику. Но ты рассказываешь не учителю, а соседу. Мы добиваемся того, что в течение 10 минут говорят все 30 человек. Чтобы не говорили ерунды, учитель ходит, слушает, а потом к доске – контрольный вызов делает. Сразу меняется класс. Почему? Потому что особенно мальчишки не могут сидеть просто так – это хуже армии. Надо просто дать им возможность говорить. И все – они уже скажут спасибо на выходе учителю.

– Рустам, а для чего это все вам? Что вам это все дает?

– Как для чего? А для чего артистам театр? Школа – это как наркотик, эндорфин, который питает мозг. Как артист на сцене, это во-первых. А во-вторых, после школы вообще нигде нельзя работать уже. Это не в депрессивном плане, потому что школа человека выжимает и истощает. А в плане позитивном. Дети говорят, что думают, – а поди попробуй на какую-то работу устройся, если привык, что люди говорят то, что думают.

TUT.BY



Все "Вести образования"

система комментирования CACKLE

Подписка



Анонсы событий
Новости проекта

Укажите свой e-mail:




АНО "Институт проблем образовательной политики "Эврика": Cеминары и конференции | Библиотека | Сведения об организации
Адрес: Москва, 105187, ул.Щербаковская, д.53, стр.17, офис 207, тел. 8-495-247-58-00 E-mail: eureka@eurekanet.ru
Все права за Институтом проблем образовательной политики "Эврика" © 2001-2018


 Rambler's Top100